Глава третья
ПЕРВЫЙ МУЧЕНИК И ПРИЗВАНИЕ САВЛА
![](/_pu/6/65350426.jpg)
Иерусалим - Дамаск, 35-37 годы
Эллинисты
Уже в день Пятидесятницы среди крестившихся оказались уроженцы стран рассеяния. К тому времени они составляли бо'льшую часть израильского народа. Из семи или девяти миллионов евреев, населявших Римскую империю, в Палестине жили - по самой завышенной цифре - лишь полтора-два миллиона человек [1].
В античную эпоху два народа - греки и иудеи - выбрали себе судьбу странников. И тем и другим скромные пределы их бедной земли давно стали тесными. Греков можно было встретить от Атлантического до Индийского океана; точно так же и евреи селились по всему Средиземноморью и дальше на восток, вплоть до Парфии. Пути их караванов и места поселений почти всегда совпадали.
Живя рядом с эллинами, иудеи восприняли многие элементы их цивилизации. Тех, чьим родным языком стал греческий, называли эллинистами. Но библейскую веру они сохраняли и стремились хоть раз в году посетить Храм; а иные, приехав в Иерусалим, навсегда оставались на родине предков. Однако раствориться среди местного населения эллинистам мешало плохое знание отеческого языка. К ним относились полупрезрительно, снисходительно, поэтому они предпочитали жить в особых кварталах и иметь собственные синагоги. Среди нескольких сот молитвенных домов столицы немалое число принадлежало выходцам из Египта (Александрии и Кирены), Антиохии и Малой Азии. Особую группу составляли либертинцы, потомки римских вольноотпущенников [2].
Все эти люди читали Писание в греческом переводе, держались многих обычаев, усвоенных на чужбине, а самые образованные были причастны философии и литературе, которая возникла в итоге сплава иудейства с эллинством.
***
Вхождение эллинистов в Церковь явилось важным событием. Породив немало трудностей, оно в то же время расширило умственный горизонт общины и внесло в нее новые веяния.
Главная трудность заключалась в том, что люди из диаспоры находились в определенной изоляции; языковые и культурные преграды делали их отличными от "евреев", как называли говоривших на арамейском. А это не могло не отразиться и на их положении в среде назарян.
Хотя принято считать, что Лука дал идеализированную картину жизни первой общины, в действительности он не скрывал её темных сторон, как это видно из предания об Анании и Сапфире. Не умалчивает он и о трениях между двумя группами: "евреями" и "эллинистами". В чем конкретно выражались эти трения, мы не знаем; евангелист говорит лишь, что грекоязычные христиане стали жаловаться на собратьев. Они уверяли, будто при ежедневной раздаче хлеба их бедняки, особенно вдовы, оказываются в пренебрежении.
![](/_pu/6/09896614.jpg)
Было ли это верно, или упреки возникли из-за подозрительности эллинистов - но апостолы поняли, что, если не будет найден выход, им придется, "оставив слово Божие", постоянно входить во все бытовые нужды братства. В виду этого Петр и остальные апостолы решили прибегнуть к разделению труда. Собравшись вместе со старейшинами, они предложили создать совет из "семи мужей", имеющих доброе имя, мудрость, и исполненных Духом, и возложить на него заботы о хлебе.
Предложение было сразу же принято. Оно вполне соответствовало традиции. У иудеев городские общины возглавлялись коллегией из "семи добродетельных мужей" [3]. По этому образцу и были избраны Семеро для служения [a]. Чтобы впредь не было почвы для распрей, остановились на кандидатах-эллинистах: Стефане, Филиппе, Прохоре, Никаноре, Тимоне, Пармене и Николае. Последний даже был греком по рождению, прозелитом из сирийского города Антиохии [4].
Едва ли их назначили только для грекоязычных верующих.
Как это делали при поставлении членов иудейского Совета, на них были возложены руки с молитвой, чтобы Дух Божий содействовал им в труде [6]. По-видимому, каждый из Семи рукоположенных, "служа столам", совершал в качестве главы собрания и Евхаристию. Сами апостолы не могли успевать всюду, если учесть, что число верных достигло к тому времени восьми тысяч.
Таким образом, проблема, казалось, была решена. Препятствий для дальнейшей жизни и развития Церкви не было. Народ относился к благочестивым, добрым и ревностным в Законе назарянам с уважением. Власти пока не предпринимали враждебных действий. За последователями Христа был молчаливо признан статус особой общины. Дома, где они молились, получили название "синагог назарян" [7]. Нашлась даже большая группа священников, которые, как выражается св. Лука, "покорились вере". Есть мнение, что прежде они входили в секту ессеев, но более вероятно, что, подобно отцу Иоанна Крестителя, это были служители Храма, "чающие утешения Израилева". Впрочем, никакого привилегированного места они в Церкви не заняли [8].
***
Проповеди ап. Петра, приведенные Лукой, дают нам понятие о самосознании Церкви тех лет. Слова "христиане" еще не было. Верующие называли себя по-разному:
"учениками",
эбионим (бедняками),
"святыми" (посвященными Богу)
и просто Кехалаха-Элохим - Церковью Божией.
Никому из них не приходило в голову, что между двумя Заветами есть противоречие. Верили, что на Церкви Божией исполнилось прореченное через Иезекииля:
"И окроплю вас чистой водой...
и дам вам сердце новое
и дух новый дам вам.
И выну из вас сердце каменное
и дам сердце из плоти.
Вложу в вас Дух Мой
и сделаю так, что вы будете ходить в заповедях Моих
и уставы Мои будете хранить и исполнять" [9].
Благодаря излиянию Духа через учеников в Израиль вновь вернулась пророческая харизма. Почти в каждой общине были свои пророки [10]. На собраниях их импровизированные молитвы перемежались пением псалмов и гимнов, которые сложились еще в кругах, ждавших скорого прихода Спасителя [11]. Слов Иисусовых не записывали, но апостолы знали их наизусть и часто повторяли. Это тоже было вполне естественным, поскольку уже давно сложился обычай передавать поучения наставников только устно [12].
Ничто, казалось, не предвещало новых испытаний. Правда, впереди открывалась трудная перспектива проповеди иноплеменникам. Но с этим пока не спешили. Жатвы на родине было еще много. А иные, смешивая предсказание Христа о гибели Храма с Его пророчеством о конце истории, были убеждены, что этот конец наступит еще прежде, чем апостолы "успеют обойти города Израилевы".
Некоторые историки Церкви утверждают, что Христос вообще не завещал ученикам вселенской миссии. Действительно, вначале Он не желал, чтобы ученики проповедовали среди самарян и язычников, но Он же предсказывал, что люди придут в Царство Божие от востока и запада [13]. Если игнорировать эти слова и повеление, данное Воскресшим, "идти и научить все народы", нельзя понять, откуда у христиан возникла мысль о такой миссии.
Ускорил же ее неожиданный кризис, вызванный проповедью эллиниста Стефана.
Св. Стефан
Среди Семи Стефан явно занимал ведущее место и, быть может, был их старейшиной. Все они посвящали себя не только хозяйственным делам, благотворительности и евхаристическим Трапезам, но и возвещению слова Христова. Филипп в Деяниях даже прямо назван "благовестником". Но Стефан оказался самым ревностным. Исполняя древний завет Писания и закон Церкви - заботиться о бедных, он в то же время активно выступал как проповедник.
Происхождение его неизвестно. Скорее всего, родиной Стефана или его семьи был Египет: речь его перед Синедрионом содержит отголоски александрийского богословия [14]. Впрочем, её основные мысли уходили корнями в учение пророков. Они не отказывались от храмового культа, но главный упор делали на любви к Богу, которая выражается в любви к людям.
Тебе сказано, человек, что есть добро и что Господь требует от тебя:
Только поступать справедливо и любить милосердие,
И в смирении ходить перед Богом твоим.
Мих 6,8
Иудеи, как позднее многие христиане, с трудом усваивали эту сторону учения пророков. Проще было следовать системе обрядов и обычаев - тому, что более доступно ограниченной и немощной человеческой природе.
Говоря о сущности веры, Христос указывал на главное - доверие к Богу и любовь. Он называл Храм "домом молитвы", хотя не считал сами камни и пышное убранство святилища чем-то безусловным. Здания могут быть разрушены, неразрушимы лишь "дух и истина". Он Сам воздвиг Церковь "за три дня", ибо Его воскресение дало ей новую жизнь.
Именно это учение Христово о второстепенности внешнего культа и сделал св. Стефан основой своей проповеди. Свободно владея лишь греческим, он чаще всего приходил для бесед в синагоги своих земляков- эллинистов. Многим из них его идеи были по душе. Ведь и живя вдали от Храма, их предки сумели сохранить и углубить веру. Знаменитый Филон только раз за свою долгую жизнь предстал перед алтарем. Кроме того, под влиянием стоиков и других греческих учителей многие эллинисты склонялись к более свободному и широкому взгляду на храмовое благочестие.
Однако была среди репатриантов и другая категория. На земле отцов они стремились превзойти в набожности самых крайних ортодоксов. Слова Стефана задели их за живое. Начались жаркие споры. Чем очевидней становилась правота Стефана, опиравшегося на пророков, тем сильнее было и раздражение противников. Через грекоязычные синагоги прошла трещина раскола. И, разумеется, "правые" взяли верх, тем более, что им удалось нанести Стефану удар в спину.
В Синедрион явились доносчики, которые обвинили его в оскорблении святыни Храма и хуле на Закон. Искра воспламенила горючий материал. В Иерусалиме как раз начались волнения. Жестокость Пилата превзошла все пределы и чуть не довела народ до крайности. Были спешно отправлены гонцы к наместнику Сирии Вителлию с требованием убрать прокуратора. Вителлий понял, что дело приняло опасный оборот, и велел Пилату ехать в Рим для отчета, а на его место временно послал некоего Марцелла [15].
Короткий период безвластия был самым подходящим для разгула фанатизма. Возбужденная толпа, подстрекаемая "правыми" эллинистами, набросилась на Стефана и повлекла его к Кайафе.
- Этот человек, - кричали обвинители, - не перестает говорить слова против этого святого места и Закона... Мы слышали, как он говорил, что Иисус Назарянин разрушит это место и изменит обычаи, которые дал нам Моисей.
Кайафа быстро оценил ситуацию: она была уже иной, чем при разбирательстве дела двух назарян - Бар-Ионы и Иоанна. Тогда он боялся, что народ поднимется на их защиту, а теперь перед ним богохульник, да еще чужак, говорящий на ломаном языке, которого привела к нему сама разъяренная чернь. И все же, чтобы не ронять своего авторитета, первосвященник решил соблюсти формальные правила суда.
Стефану был задан вопрос: признает ли он себя виновным? Но тот категорически отверг навет. Стоя перед судьями, он чувствовал прилив сверхъестественного вдохновения, и лицо его напоминало грозный лик ангела. Защитительное слово он начал издалека [16]. У него было две цели: показать, что явление Иисуса подготовлено всей историей народа Божия, а Его смерть не есть всего лишь прискорбная случайность. Он напомнил о Завете с Авраамом, об избавлении и Законе, данном через Моисея, о земле обетованной и постройке Храма. И в то же время он подчеркнул, что люди часто противились воле Божией, говорил о братьях, продавших Иосифа в рабство, об израильтянах, возмутившихся против Моисея, о золотом тельце, о соблазнах идолопоклонства. У Бога великая цель. Она отнюдь не достигнута сооружением Храма. Ведь Сам Сущий говорит:
Небо - престол Мой, и земля - подножие Мое;
Какой Дом построите вы Мне? И где место Моего пребывания?
Все это Моя рука сотворила и всему дала бытие.
Ис 66,1-2
По-видимому, Стефан хотел заключить свою защиту словами об Иисусе Назарянине, в Ком совершилась полнота обещанного Богоявления. Но накаленная атмосфера суда, выкрики и взгляды, полные ненависти, перевели его мысль в другое русло. Глядя на толпу обвинителей, на их искаженные бешенством лица, он словно увидел перед собой воплощение темного полюса Израиля. Обрезание, знак Завета, не приобщило их души к подлинному Завету. И, прервав свою речь, Стефан воскликнул громко, так, что его услышали во всех концах Каменного зала:
- Жестоковыйные! Необрезанные сердцем и ушами! Вы всегда противились Духу Святому! Как отцы ваши, так и вы. Кого из пророков не гнали отцы ваши? И они убили тех, кто предвозвестил пришествие Праведного, а теперь вы сделались Его предателями и убийцами, вы, которые получили Закон в наставлениях ангельских и не сохранили!..
Взор Стефана устремился поверх озлобленной толпы к неземному видению, сверкнувшему перед ним.
- Вот я вижу, - воскликнул он, - отверстые небеса и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога!..
Яростный рев был ему ответом. Фанатики затыкали уши, чтобы не слышать его, ни о каком законном суде уже не могло быть и речи. Здание осаждала толпа. На Кайафу перестали обращать внимание. А он, хотя и мог вызвать стражу, хладнокровно выдал эллиниста на самосуд.
Стефана вытащили из зала и с дикими криками поволокли к воротам города (кто-то вспомнил старый обычай совершать казнь за стенами). И там была учинена расправа. Эллинист был сброшен со скалы, а обвинители сами добили его, бросая камни...
В последние минуты Стефан молился за своих убийц.
***
Но одной жертвой зачинщики не удовлетворились. Они начали по городу настоящую охоту за сторонниками Стефана. По-видимому, разыскивали они в основном христиан-эллинистов, причем не щадили и женщин [17]. Но апостолов никто не тронул. Слишком очевидно было уважение галилеян к Храму, чтобы обвинить и их в кощунстве.
Св. Лука пишет, что из города в эти дни бежали кроме апостолов "все" верные. Однако вероятней, что большинство укрылось в Вифании и других соседних селах и вскоре вернулось. Только христиане-эллинисты во главе с членами Семерки навсегда покинули Иерусалим. Одни отправились в города севера и приморья, другие совсем уехали из Иудеи.
Таким образом, гибель св. Стефана послужила невольным толчком для дальнейшего распространения Церкви.
Был и другой великий результат трагедии. Как выразился бл. Августин, молитва первомученика была услышана, и был дарован христианству апостол Павел...
Савл Тарсянин
Когда убийцы расправлялись со св. Стефаном, они сложили одежды к ногам молодого фарисея Савла Тарсянина. В самой казни он не принимал участия, но, вызвавшись сторожить одежды палачей, хотел этим показать свое к ней отношение. Савл не был жесток, однако уверенность, что совершается справедливая кара, делала его непоколебимым. Если и закрались в душу фарисея какие-то сомнения, то он решительно подавил их и принял деятельное участие в розысках эллинистов-назарян.
Подобно Стефану, Савл не был уроженцем Иудеи. Он вырос в диаспоре, в столичном киликийском городе Тарсе, где тесно соприкасались Восток и Запад, процветали философия, спорт и торговля. Семья Савла имела потомственное римское гражданство, о чем напоминало второе, латинское, имя тарсянина - Paulus, Павел. Однако он гордился тем, что не стал эллинистом, а был "евреем из евреев": сохранил отеческий язык и традиции предков.
![](/_pu/6/00856387.jpg)
Отец Савла, зажиточный ремесленник, считался своего рода еврейским аристократом: возводил родословную к колену Вениаминову; сына он назвал в честь легендарного героя вениамитов - царя Саула [b]. Он относил себя к приверженцам фарисеев (что было редкостью в диаспоре) и всячески оберегал юношу от соблазнов языческого окружения. Выходец из Галилеи, он поддерживал постоянную связь с Палестиной; его дочь вышла замуж за иерусалимлянина [18]. Когда Савл возмужал, его отправили в святой город изучать раввинские науки; родные мечтали, что со временем он станет богословом-книжником. Так Савл поступил в школу раббана Гамалиила.
К тому моменту, когда будущий апостол появляется в нашем рассказе, он уже прошел курс Закона и комментарий к нему и, несмотря на молодость, пользовался уважением в Иерусалиме. Гамалиил выделял ревностного Тарсянина среди других учеников. Савл был включен в какую-то из раввинских коллегий, а поэтому должен был иметь собственную семью. Впрочем, если так, вероятно, он рано овдовел [19].
Савл мог присутствовать на диспутах в киликийской синагоге. Нет свидетельств, что он сам включился в спор, но речи Стефана его, конечно, глубоко оскорбили. Мысль о том, что Дом Божий утратил значение, казалась фарисею чудовищной. Пусть сектанты Кумрана не посещают Храм, но они сознательно отгородились от всех, а этот нечестивец сеет семена зла в самом сердце Святой Земли. Поэтому Савл, как впоследствии он сам и признавался, "одобрял" расправу над дерзким эллинистом...
И вот он стоит у края обрыва, глядя с тяжелым чувством на неподвижное, покрытое кровью тело Стефана. Всё кончилось. Но всё ли?
![](/_pu/6/s00371907.jpg)
***
На другой день Савл узнает, что какие-то набожные евреи сумели унести тело и похоронить его с почестями, а ведь побитых камнями не принято оплакивать [20]. Значит, у Стефана есть сторонники. Нужно сокрушить их сразу, пока не утих гнев горожан и пока не прибыл новый прокуратор.
Пусть уважаемый Гамалиил против насилий. Он хотя и раббан, но может ошибаться. Желательно только, чтобы не было бесчинств, а отступников судили по закону. Совет и Кайафа пойдут навстречу. Они сильно обеспокоены подрывом авторитета Храма.
На собрании старейшин Савл "подает голос" заодно с саддукейской партией (хотя она и враждебна ему как фарисею), а потом фактически возглавляет преследования. Многих назарян бросают за решетку; в ожидании процесса их принуждают отречься и проклясть имя Иисусово. Но Савлу этого мало. Раз начав действовать вместе с саддукеями, он идёт до конца. Ему сообщили, что зараза ереси перекинулась дальше и одним из её центром стал Дамаск, где она нашла почву среди многолюдной иудейской колонии.
Савл понимает, что медлить нельзя. Он является к Кайафе с просьбой дать ему полномочия: он разыщет сектантов в Дамаске и под стражей доставит в Иерусалим. Кайафе такая мысль не приходила в голову. Его больше всего заботило то, что творилось под боком. Но ему нравится неукротимая ревность молодого книжника. Благодаря ему есть надежда, что к приезду прокуратора в городе воцарится спокойствие. Первосвященник охотно дает Савлу письма к главам дамасских синагог и назначает его своим шалуахом - посланником.
Таинственны зигзаги судьбы: через неделю этот посланник-инквизитор превратится в иного посланника, в апостола Иисуса Христа...
На пути в Дамаск
В сопровождении людей, данных ему Кайафой, Савл выходит из ворот города. Он отправляется в дальний путь, воодушевленный своей миссией защитника и слуги Закона Божия. Им владеет праведный гнев, который, - как знать? - быть может, скрывает тайное смятение. Его враг - не только поверженный Стефан и другие эллинисты-отступники: как Кайафа, он хочет, чтобы было стёрто из памяти народа само имя Иешуа Ха-ноцри, распятого лжемессии. В самом деле - какое богохульство думать, будто этот простолюдин из Галилеи, не изучавший Тору, есть обещанный пророками Избранник Неба - Тот, Чье Имя Сущий держит у сердца, Тот, Кто поразит полки нечестивых и навеки воцарится над миром! Да и где Его воцарение? Позорный столб, бесславная гибель - вот Его конец...
Путники проходят вдоль Иордана, пересекают реку, минуют её поросшие деревьями берега и углубляются в унылую Гадаринскую область, населенную язычниками. Оттуда они поворачивают на восток - к Дамаску...
Гамалиил предостерегал, что, преследуя назарян, можно оказаться в числе богопротивников. Но имел ли право Савл спокойно ждать, раз еретики действуют так успешно? Ведь они проповедовали свой "путь", открыто, прямо в Храме. Да еще уверяли, что Бог воскресил Назарянина. А кто это видел? Какие-то темные женщины и галилейское мужичье... По слухам, многие из них добры и благочестивы; тот эллинист, побитый камнями, говорил вдохновенно, и сторонникам его не откажешь в смелости, но Савла - книжника, познавшего все тонкости Закона, они не переубедят. Ему ясно, что они идут против Бога и Закона...
Путешествовать приходится в сумерках, чтобы не измучила жара на пустынных сирийских дорогах. Продвигаясь вперед во мраке, Савл погружен в мучительные раздумья. Освободиться от них трудно, и все же он твёрд, никаких признаков колебаний.
Они идут больше недели, Дамаск уже близко. По широкой равнине, окружающей его, раскинулись виноградники, поля и фруктовые сады. Савл и его спутники больше не делают привалов. Идут торопливо, не обращая внимания на полуденную жару. Фарисей обдумывает, с чего ему начать, о чем он будет беседовать со старейшинами, как объяснит им необходимость строгих мер...
Внезапно знойная тишина как бы раскалывается. Непонятный звук, вспышка света, на миг затмившая солнце... Когда люди приходят в себя, они видят своего начальника неподвижно лежащим посреди дороги. Они бросаются к нему, поднимают. Он шарит вокруг, словно слепой. Им приходится вести Тарсянина под руки.
Не так рассчитывали они вступить в Дамаск. Их вел пламенный ревнитель и судья; теперь это беспомощный человек, замкнувшийся в себе, ослепший.
Все теряются в догадках: что произошло? Много лет спустя, отвечая тем, кто сомневался в его апостольстве,
Павел писал:
"Разве Иисуса Господа нашего я не увидел?..
Благоволил Избравший меня от чрева матери моей
и Призвавший благодатью Своей
открыть во мне сына Своего" [21].
Евангелист Лука, вероятно, не один раз слышал от апостола рассказ о пережитом им у порога Дамаска. Сам Господь настиг его и повернул на новый путь.
"Я услышал голос, говорящий мне на еврейском языке:
- Саул, Саул, что ты Меня гонишь? Трудно тебе идти против рожна.
- Кто Ты, Господин мой? - сказал я.
- Я Иисус, Которого ты гонишь" [22].
***
В Дамаске Савл просит товарищей отвести его на Прямую улицу, к некоему Иуде. Провожатые повинуются, всё ещё пребывая в недоумении. Три дня живет Тарсянин у Иуды, не принимая пищи, в состоянии, близком к шоку. Глаза его по-прежнему застилает тьма.
На третий день его отыскивает уважаемый в городе иудей по имени Анания. Неизвестно, где и когда он стал христианином, но мы знаем, что быстрая молва уже донесла до Анании имя гонителя. И все же, повинуясь велению Божию, он осмелился предстать перед этим страшным человеком. Он входит в дом Иуды, справляется о Савле, а когда его подводят к слепому фарисею, восклицает:
- Саул, брат! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Духа Святого!
"И тотчас, - пишет Лука, - как бы чешуя отпала от его глаз". Савл снова видит. Но еще раньше рассеялся мрак, окутывающий его душу. Теперь он с последней достоверностью знает, что галилеяне правы, что Иисус воистину жив и не покинул мир. Он - Спаситель, посланный с небес к людям.
Но почему же Он излил Свою милость на того, кто "терзал Церковь"? У Анании есть ответ и на это: "Бог отцов наших предназначил тебя познать волю Его и увидеть Праведного, и услышать голос из Его уст, ибо ты будешь свидетелем Ему перед всеми людьми..."
Больше Савл ни о чем не расспрашивает. Слова не нужны. Он и без них переполнен светом - как бы отблеском грозного сияния, сразившего его на дороге. В тот же день молодой Тарсянин принимает крещение во имя Иисуса...
Что происходит потом? Согласно Деяниям, Павел сразу же открыто объявляет себя исповедником новообретенной веры. Но в Послании в галатам сам апостол вносит одно уточнение. По его словам, он сначала удалился в Аравию, в соседнее Набатейское царство [23].
По-видимому, он был не в силах немедленно идти к тем, кто ждал в его лице сурового стража правоверия. Ему нужно сначала прийти в себя, осмыслить все, что с ним случилось. Душа Павла ищет уединения. Острый ум, закаленный в школьных диспутах, проделывает лихорадочную работу. Савл размышляет над тайной Мессии. Если Ему присуща такая неодолимая сила, если и после распятия Он продолжает жить и действовать, значит, Он не просто земной вождь Израиля, а Существо небесное, Сын Божий, Господь, как называют Его ученики...
***
В Набатее Павел остается недолго. Его кипучая энергия не терпит жизни в бездействии. Он вновь появляется в Дамаске и приходит в субботний день в синагогу. Разумеется, все готовы с почтением выслушать посланца Синедриона, который почему-то скрылся, едва прибыв в город. Что он скажет? Будет ли опровергать заблуждения новой секты или сразу потребует кары для ее членов?
Но вместо этого фарисей - ко всеобщему изумлению - говорит, что сам стал последователем Иисуса. Он прямо именует Его Сыном Божиим и Помазанником. Ошеломленные люди, переглядываясь, спрашивают друг друга:
"Неужели это тот самый Савл?"
Но пиетет перед гостем из Иерусалима мешает им прервать его речь...
День за днем Тарсянин проповедует, учит, спорит. Вся колония в растерянности. Вероятно, отправляют гонцов в Иудею с вопросом: как поступить? Но Синедриону уже не до религиозных распрей. Прибывший на праздник легат Вителлий сместил Кайафу и назначил первосвященником Ионатана, а вскоре отстранил и его, заменив Феофилом [24]. Все это привело к быстрому прекращению преследований.
Однако время идет, и на исходе третьего года старейшины дамасской общины теряют терпение. Они решают своими средствами избавиться от Савла.
Около 37 года город был передан римлянами во владение набатейского царя Ареты IV. От его лица в Дамаске стал править этнарх, или наместник [25]. Когда ему доносят, что некий иудей сеет волнения в народе, этнарх велит найти Павла и отдает приказ охранять все ворота. Но друзья Тарсянина ночью спускают его по стене в большой корзине, и ему удается уйти из рук стражи.
Он мог бы возвратиться на родину, в Тарс, но сначала нужно, преодолев себя, побывать в Иерусалиме, где он "гнал Иисуса", гнал Его Церковь.
***
Обратный путь из Сирии в Иудею - пытка для Савла. Ведь сюда он направлялся с горделивым чувством, что борется за правое дело, а теперь идет с сознанием вины, вспоминая о Стефане, зная, что в Иерусалиме одно имя неистового фарисея внушает назарянам ужас.
Савл возвращается один. В пути он спрашивает себя: как примут его новые единоверцы? Не сочтут ли его обращение коварным ходом лазутчика, который, проникнув в их среду, намерен их погубить? И первая же встреча с учениками показывает, что опасения были не напрасны. Павла сторонятся, с ним не желают говорить; ни одна душа не верит в его искренность. Все помнят о его участии в деле эллинистов, хотя лично с ним знакомы немногие.
Полный горечи, Павел уже готов покинуть город. Верующие правы: на их месте он сам мог бы думать так же.
Но тут на выручку Тарсянину неожиданно приходит Иосиф Варнава, попечитель Иерусалимской церкви. Этот киприот, скромный и самоотверженный, проявляет удивительную чуткость. Он сумел разгадать Павла, понять, что его приход к вере - великое приобретение для братьев. А дело Божие Варнава ставит на первое место. После разговора с Тарсянином он почти насильно ведет его к апостолу Петру.
Впервые два будущих столпа христианства оказываются лицом к лицу. Рыбак из Капернаума и ученый раввин. Коренной израильтянин и человек, воспитанный в греческом мире. На первый взгляд такие разные. Но Христос соединит их...
Павел знакомится и с Иаковом, Братом Господним, но ни с кем из Двенадцати больше не ищет встречи. Зато в доме Марии он проводит с Петром две недели. Все это время они беседуют и молятся вместе. Фарисей согрет сердечностью Кифы. Апостол не превозносится перед новообращенным, не гордится тем, что знал Иисуса в дни Его служения. Ведь прежде всего им дорого не то, что Мессия жил на земле, а что Он живет с ними здесь, сейчас, всегда.
Вместе с Петром Павел посещает Дом Божий; и именно там - во время молитвы - он вновь захвачен чувством близости Христа. Снова в сердце фарисея звучит Его голос. Теперь ему окончательно ясно его призвание. В Иерусалиме слово Тарсянина не найдет отклика, Господь посылает Савла "далеко, к язычникам" [26].
Язычники... Многоликий мир народов, не ведающих Бога, издавна угрожал Израилю, который от него отгораживался, пытался его игнорировать. В этом окружении ветхозаветная Церковь сознавала себя чем-то вроде ковчега, обуреваемого со всех сторон волнами потопа. А если и были попытки прозелитизма, то цель их заключалась в принятии отдельных людей на борт своего корабля, в превращении их в иудеев.
Но вот теперь по воле Мессии границы Церкви расширяются. То, к чему предназначен Савл, уже не просто "спасательная операция", ограниченная отдельными душами. Перед ним глобальная задача: идти в самую гущу языческого мира и просветить его, насколько возможно, светом Евангелия...
Тем временем в синагогах эллинистов люди едва верят своим ушам: они узнают, что человек, вдохновлявший поход против их заблудших братьев, стал одним из назарян. Их возмущению нет предела: они считают, что Савл заслуживает той же участи, что и Стефан. Одним словом, в любую минуту Тарсянин может ждать нападения. Братья решают, что ему нельзя оставаться в Иерусалиме. Они провожают его в более безопасную Кесарию и советуют вернуться в Тарс.
Впервые он вступает на борт корабля - уже христианином.
Павел в Тарсе
Приехав в родной город, Павел, по-видимому, сразу же рассказал семье о совершившемся в нем перевороте, но сочувствия не встретил. Во всяком случае мы больше ничего не знаем о его домашних [c]. Они, вероятно, перестали помогать ему, но, к счастью, Савл мог сам прокормить себя. Среди фарисеев было принято зарабатывать на жизнь ручным трудом. В мастерской отца Павел научился делать палатки, которые хорошо разбирались поставщиками армии и торговцами.
Проповедь Павла в местных синагогах также имела мало успеха: о церкви Тарса он нигде не упоминает. По-видимому, он разделил жребий многих пророков, отвергнутых в собственном отчестве. Но эти годы, проведенные на родине, не были для будущего апостола бесплодными. Собственно, тогда и сложился тот Павел, которого мы знаем как учителя веры.
С одном стороны, он, казалось бы, не изменился. Он не пережил обращения в том смысле, как это бывает с людьми, перешедшими из одной религии в другую. Это по-прежнему был человек несгибаемой веры, готовый отдать себя Богу до конца. Став христианином, Павел не считал зазорным называть себя фарисеем. Воспитанник Гамалиила осмыслил свой путь в свете отеческих традиций.
Что означало для него Евангелие Иисуса Христа? Прежде всего - новый этап, или фазу, того же единого Откровения, начало которого восходит к праотцу Аврааму. Но если раньше небесная воля открывалась только в Законе и в учении, переданном пророками и мудрецами, то ныне Сам Бог говорит с людьми через Помазанника. Мессия, как и надеялись многие учителя, принес "новую Тору", новый Закон [27]. Старое прошло. Миновал "прежний мир", наступила последняя мессианская эра.
Однако, с другой стороны, откровение Христово дало Павлу неизмеримо большее: живой опыт благодати, которая преображает душу. Она открыла ему Христа как "спасающую Силу Божию".
Быть может, и раньше требовательная совесть Савла заставляла его признать, что человек не в состоянии исполнить все, что предписывает Закон. Теперь же единение с Господом Иисусом снимало бремя вины, давало внутренний мир - ни с чем не сравнимый. Это доказывало, что в лице Мессии Бог принимает грешников, "оправдывает" их, приобщает к Своему свету.
Пребывание в Тарсе было для Савла временем новых встреч со Христом и новых пророческих озарений. "Знаю я о человеке во Христе, - писал он позднее, - что он четырнадцать лет назад - с телом ли, или вне тела, не знаю, Бог знает - восхищен был до третьего неба. И знаю об этом человеке..., что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку невозможно выразить" [28].
Источником духовной силы Павла была жизнь во Христе. Именно он, "не знавший Господа по плоти", постиг и раскрыл сущность Евангелия, как никто другой до него. В этом великий урок и упование Церкви. |